alexa_bell (alexa_bell) wrote,
alexa_bell
alexa_bell

Categories:

Дорога на Пчёльник


Только с возрастом я начал понимать насколько уникальна и избирательна детская память. При этом невозможно объяснить, почему она выдаёт именно эти картины, а не другие. Стоит не то, что произнести, а только подумать про себя: "Деревня, детство", как сразу же я вижу себя летним днём в огороде, где озабоченные пчёлы, не обращая никакого внимания на меня, стоящего совсем рядом, пьют прозрачную воду из деревянной кадки. Эти же самые пчёлы недовольно жужжат, поднимаясь с жёлтых цветков, когда я раздвигаю зелёные плети в поисках хрустящего огурца.

Огурцов у нас всегда было много и никто нас, детей, не ограничивал в их истреблении. Не было лучшего огорода в деревне, чем у моей матушки. Как только наступали тёплые майские дни, отец выкладывал пару длинных высоких гряд из накопившегося за зиму коровьего навоза. Сам по себе этот этап огородных работ не вызывал в моём детском мозгу никакого интереса. Больше всего меня почему-то привлекала следующая операция, когда отец с матушкой ездили за землёй и брали нас с собой. Матушка строго соблюдала правило: лунки огуречной гряды заполнялись только привозной чёрной луговой землёй - никакого грунта с собственного огорода.

Ездили, как правило, в одно и то же место - километра за полтора от деревни. Отец снимал лопатой дёрн с очередной делянки и на пару с матушкой начинали кидать вскрытую чёрную землю в кузов грузовика. А мы, дети, бегали вокруг, собирая букеты из жёлтых адонисов и прострелов. Правда, я тогда этих названий не знал, и те, и другие именовались у нас просто подснежниками. Наскучившись собирать цветы, я переключался на изучение того, что в себе содержала луговая земля. Наибольший интерес вызывали какие-то клубеньки с корешками, но ни отец, ни матушка не могли удовлетворить моё любопытство, так как не знали, какому растению они принадлежат.

Я не знаю, то ли эта луговая земля, то ли хороший уход были причиной, но огурцов у нас всегда было вдоволь. Ели их свежими, ели малосольными и на зиму матушка солила их в большой деревянной кадке. Весной кадку из погреба поднимали наверх, остатки огурцов скармливали свиньям, а кадка заливалась колодезной водой. Каждый вечер отстоявшейся и согревшейся за сутки водой поливали огуречную грядку - ведро на каждую лунку. А днём, облепив верх кадки сплошным кольцом, воду пили пчёлы.

Собственных пчёл мы никогда не держали и в роду у меня пчеловодов не было. Пчёлы были соседские. Через дорогу, наискосок от нас, жили Сергеевы, выходцы из старинной деревни Фирсово, что стоит на берегу Ишима на месте пограничного острога того же наименования. Ещё до середины XVIII века по ту сторону Ишима, где стоит Фирсово, была Сибирская губерния Российской империи, а по эту - владения Джунгарии. Наши соседи Сергеевы были единственными пчеловодами на десятки окрестных деревень. Пчёл, по нынешним меркам, они держали немного - от шести до восьми ульев. По-моему, за это количество они никогда не выходили. Но этого количества вполне хватало, чтобы их пчёлы не пропускали ни одного цветка, появлявшегося на наших огурцах.

Уже написав эти строки я вспомнил, что где-то очень давно читал про огород, огурцы и пчёл. Именно в таком контексте. У Владимира Солоухина? Очень вероятно. Но всё-таки нет. Николай Никонов? Тоже нет. Вспомнил. Виктор Астафьев. "Ода русскому огороду". Ищу на книжной полке соответствующий том. Открываю. Листаю. Ага! Вот, нашёл: "Под жилистыми листами, под зелёными усатыми бечёвками светлело от жёлтых огоньков, гряда, что именинный пирог, пламенела цветами, и хоровод пчёл, шмелей, шершней, ос вёл на них шумную и хлопотливую работу. Глядь-поглядь, в зелёном притихшем укрытии уже и огурчишко ловко затаился, пупыристый, ребристый, и в носу у него шушулиной сохлый цветок торчит".

Не совсем правда, когда я сказал, что пчёл в деревне держали только Сергеевы. Вот хитрая штука - деревенская топонимика. Ни на одной карте, ни в одном документе, какими бы подробными и детальными они не были, вы не найдёте, например, таких обозначений или названий в окрестностях нашей деревни, как Ерёминский колодец, Никишинская переправа, Избушки или Ракиты. Но каждый бывший житель деревни, я не беру здесь в расчёт родившихся во времена так называемого "брежневского застоя" и после, несмотря на то, что полвека и более назад разъехались по различным городам и весям, услышав то или иное название, без каких-либо уточнений сразу же поймут, о каком месте идёт речь.

Среди этой оригинальной деревенской топонимики самым, по-моему, счастливым оказался Пчёльник. Это место, находящееся в пределах одного километра от деревни, знают все, даже те, чьи родители родились тогда, когда на Пчёльнике никаких пчёл и в помине не было. Мне повезло больше. Я родился в год, когда на Пчёльнике не только были пчёлы, но и он переживал лучшие свои годы. Почти рядом с только что построенным моими родителями домом совхоз возвёл новое здание семилетней школы. Напротив был заложен школьный сад. Когда его закладывали, матушка выпросила три саженца: пару яблонь и одну черёмуху, чтобы посадить в палисаднике нашего деревенского дома.

Но сад был заложен не только напротив школы, но и на Пчёльнике. Вдоль опушки берёзового колка, прикрывавшего Пчёльник с севера, были высажены яблони. Я не знаю, существовал ли Пчёльник до войны или его завели после 1945 года, но к описываемому мною времени начала 50-х годов он был уже полностью обустроен. Омшанник, мастерская, колодец и самый настоящий жилой дом для пасечника и его семьи. Пасечником был учёный пчеловод Николай Шатрак. Учёными пчеловодами в те времена официально называли людей, окончивших всего лишь курсы пчеловодов. Слово "учёный" просто подчёркивало или отличало такого пчеловода от обыкновенного пасечника-самоучки, перенявшего какие-то знания от отца или деда и ни на каких курсах никогда не бывавшего.

Николай Шатрак с женой Шурой Кайгородовой прожили на Пчёльнике чуть ли не десять лет. Мои родители были с ними очень близки, так как Шура Кайгородова стала лучшей подругой моей матушки. У меня в альбоме хранится фотография, на которой запечатлены Шура и моя матушка 22-х лет от роду. Я иногда шучу, что это самая первая фотография, на которой присутствую я. На самом деле это вовсе не шутка - я родился через шесть месяцев после того, как была сделана эта фотография. Но сам я лично Шатраков не помню: был маленьким, когда они уехали после того, как наш совхоз № 422 был присоединён к соседнему имени Ленина. Если рассказы матушки верны, то причина отъезда Шатраков крылась в отношениях с новым директором совхоза Победоносцевым.

На моей памяти жилого дома на Пчёльнике уже не было, а пасечником работал дед Фёдор Бажин. Это уже был не учёный пчеловод, а просто пасечник. Жил он со своей женой-старушкой в деревне на центральной улице в собственном доме-пятистенке. На пасеку ходил пешком. Не знаю, был ли он на самом деле высоким, но нам, мелкоте, он казался высоким, когда проходил мимо в широкой белой рубахе навыпуск, направляясь на Пчёльник или возвращаясь оттуда домой. Мне больше запомнилась бабушка Бажина - маленькая, худенькая старушка. А запомнилась тем, что лечила меня.

В шесть лет со мной приключилось несчастье: меня напугали, я стал очень сильно заикаться. И матушка повела меня к бабушке Бажиной, потом я самостоятельно несколько раз сходил к ней. Бабушка лечила меня от заикания. Она ставила табуретку строго под матицу и усаживала меня на неё. Потом на плите в алюминиевой чашке разогревала воск, после чего водила этой чашкой над головой и переливала его в другую чашку. Она тихо, полушёпотом, скороговоркой произносила какие-то слова, которые я не понимал. Честно говоря, я всё время боялся, что она нечаянно вдруг прольёт горячий воск мне на голову. Но, к счастью, детские страхи не подтвердились. После окончания такой лечебной процедуры она давала мне выпить немного воды. И всё. Всё - в том смысле, что пять или шесть посещений навсегда избавили меня от заикания, словно его никогда не было.

Спасибо бабушке Бажиной! А дед Бажин среди нас был знаменит тем, даже не лично он пользовался заслуженной славой, а тополь, который рос у него в палисаднике. Это был самый высокий и самый толстый тополь в деревне. Все другие тополя явно уступали ему по всем указанным параметрам. И если другие тополя во время сильных ветров и гроз, бывало, не выдерживали и ломались, то этот, несмотря на свою самую могучую крону, стоял, как ни в чём не бывало. А потом совхоз по каким-то причинам Пчёльник разорил, деды Бажины уехали куда-то к детям на Урал, продав свой домик Николаю Долгих. Кстати, тропинка, натоптанная дедом Бажиным через лес, была видна ещё много лет спустя.

К середине 60-х Пчёльник в деревне совхоз попробовал возродить. Правда, не на том же самом месте, а по другую сторону узкого берёзового колка, перегородив лесную дорожку. Вместо колодца бульдозером вырыли поблизости пару ям, собиравшие снеговую и дождевую воду. Тем же бульдозером вырыли ещё одну яму, сделав над ней накат и соорудив таким образом омшанник. Пасечником назначили Колмогорова, которого всё знание о пчёлах, похоже, сводилось к тому, что он когда-то был тестем нашего соседа Александра Матвеевича Сергеева, того самого, который всегда держал пчёл.

Как бы там ни было, но с новым совхозным Пчёльником дело не заладилось. Злые языки утверждали, что Александр Матвеевич со своих шести-восьми ульев накачивает больше мёда, чем Колмогоров со всей совхозной пасеки. Насколько это соответствовало истине, не берусь судить. Может быть, просто наговаривали из самых низменных побуждений. Короче говоря, совхозная пасека с нового Пчёльника подозрительно быстро исчезла, оставив после себя столбы, ещё долго торчавшие над остовом омшанника, две ямы с водой, препятствующие проезду и остатки грейдированной дороги, по-местному, большака от деревни до нового Пчёльника.

Не знаю, почему, но меня всегда, начиная со школьных лет, чем-то манило место старого или первоначального Пчёльника. Я каждый раз обязательно подходил к яме осыпавшегося колодца, потом шёл к небольшим буграм, оставшимся на месте прежнего жилого дома. Однажды в очередной раз исследуя территорию бывшего сада, от которого сохранились лишь ямки, от посаженных в них яблонь, я обнаружил, что одна продолжает жизнь, дав от уцелевшего корня побег дички. Я выкопал его вместе с большим комом земли и притащил домой. Через несколько лет рядом с огуречной грядой уже росла большая яблоня. И каждую весну, задолго до появления ростков на огуречной гряде, она покрывалась настоящим облаком цветов, внутри которого гудели всё те же пчёлы наших соседей Сергеевых.

Но всё проходит. Давно уехали последние Сергеевы, продав пчёл и дом на вывоз. Нет той яблони, которую я нашёл на месте старого совхозного Пчёльника, и на месте деревни стоит только несколько полуразрушенных домов. Деревня умерла вместе со всей окружающей топонимикой. Осталась только память, которая на сегодняшний день куда ярче и богаче, чем существующая реальность. А ещё пчёлы. Ведь был, наверное, какой-то сделанный мною первый шаг, неосознанный, возможно в том самом далёком детстве, с которого я начал путь, который через многие-многие годы привёл меня к собственному Пчёльнику.






Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 17 comments