alexa_bell (alexa_bell) wrote,
alexa_bell
alexa_bell

Category:

Западная Сибирь 1888 года в описании Глеба Успенского



Я не знаю, включено ли сейчас в школьную программу изучение творчества Глеба Успенского. В моё время, как помню, в 9 классе учительница литературы что-то такое рассказала о нём настолько кратенько, что у меня тогда почти ничего о нём в голове не сохранилось, кроме названия его главного сочинения "Нравы Растеряевой улицы". Только много позже, когда я купил в букинистическом магазине девятитомник Глеба Успенского, я ближе познакомился с его творчеством.
Надо честно признаться, читать его оказалось дело весьма нелёгкое. И дело здесь вовсе не в отсутствии таланта. Ещё можно одолеть один, от силы два тома обличительной литературы, но девять толстых томов? В конце концов я принял мудрое решение и стал читать его очень выборочно - больше пропуская, чем читая. Пока неожиданно не наткнулся на большой цикл очерков "Поездки к переселенцам". Первую его часть "От Казани до Томска и обратно" я, как говорится, проглотил мгновенно, чтобы потом снова вернуться к нему и внимательно перечитать с карандашом в руке. Карандаш потребовался, чтобы отмечать наиболее интересные лично мне места. И сегодня я бы хотел поделиться своими впечатлениями от прочитанного.


Тем, кто по каким-то причинам не знает, кто такой Глеб Успенский, напомню, что это был достаточно известный русский писатель второй половины XIX века. Родился он 13 (25) октября 1843 года в Туле в семье ничем не примечательного провинциального чиновника. Дважды пытался учиться на юридическом факультете, сначала Санкт-Петербургского, потом Московского университетов. Но из-за недостатка средств ничего из этого не получилось. Писательскую деятельность начал с публикаций в журнале Льва Толстого "Ясная поляна". В 1868 году Глеб Успенский начал постоянное сотрудничество в известном журнале "Отечественные записки". Именно в это время он сблизился с руководителями небезызвестной революционной организации "Народная воля". Наверное, это усилило обличительное направление его творчества.
В 1888 году по заданию редакции либерально-оппозиционной газеты "Русские ведомости" Глеб Успенский совершил 11-дневную поездку по Западной Сибири. Вот о ней я и хочу рассказать. Это было странное время. Русского мужика больше не сдерживало крепостное право и он от безземелья и тесноты рванулся на просторы Сибири. Правительство поддерживало переселение и оно год от году нарастало. Тогдашние либеральные оппозиционеры, как всегда водится у оппозиционеров, почему-то решили, что переселение в Сибирь правительство поощряет и рекламирует исключительно в интересах помещиков. Вот и дано было задание Глебу Успенскому, учитывая обличительную направленность его пера, съездить в Сибирь к переселенцам и показать всю полноту их мытарств и вред переселения. Как написали советские публикаторы его очерков, Успенский "обязан был выполнить поручение в качестве летописца страданий русского крестьянства".
Сам писатель не страдал большим желанием ехать из Петербурга в Сибирь, о чём он писал в личных письмам разным знакомым. Вот отрывок из письма от 17 мая:"Не знаю, куда мне ехать: за границу или в Сибирь к переселенцам и с переселенцами? ... В Сибирь любопытно, - но мрачно, чортова яма, холод, и вообще я поустал от мужика, его бороды, лаптей и вообще всего этого голодного и холодного. Больно смотреть, и голова отказывается мучиться об этом, просто утомилась. А за границу - тоже не знаю, будет ли толк".
Но материальные интересы, а писатель постоянно испытывал денежные затруднения, пересилили все остальные резоны и Глеб Иванович в конце концов согласился поехать в Сибирь. И даже уже поехав, он не переставал думать о том, чтобы прервать поездку и немедленно вернуться назад. Из его письма жене от 4 июня из Нижнего Новгорода:"Сейчас только добрался до Нижнего (ехал чрез Рязань по Оке пароходом) и сейчас же уезжаю дальше. Буду писать из Перми. Деньги должны быть завтра или в понедельник. (...). Не знаю, какая это будет поездка. Теперь мне невыносимо скучно. Всё нумера да трактирные половые всю жизнь. Если мне будет ещё хуже на душе, то я возвращусь и возьму место в новогородском банке крестьянском".
Из Казани 8 июня он пишет В.М.Соболевскому:"...а завтра, 9-го, еду в Пермь. Меня пока берёт раздумье - ехать ли туда? Соблазнительнейшие вещи прочитал я сегодня в газетах о Семёновском уезде, и меня туда тянет неумолимо. Эта поездка была бы мне по душе более, чем в чортову Сибирь.(...) Я буду писать много, но незнаю, из Сибири ли". В тот же день в письме к другому знакомому В.А.Гольцеву:"Сейчас уезжаю в чортово место - Сибирь и не знаю, доеду ли туда". Одновременно пишет снова жене:"Мне до того нестерпимо сразу ехать в СИбирь и я так расстроен вообще, что думаю ... дальше Тюмени не поеду, и к концу июля буду дома".
Но нужда гонит писателя дальше и дальше, пока он действительно не оказывается в Сибири. И тут-то известный на всю либерально-оппозиционную Россию публицист был, мягко говоря, шокирован. Началось с того, что вместо ожидаемого сибирского холода Тюмень встретила его июльской жарой:"Жара здесь ужасная. Постоянно около 40 градусов. Вот какая Сибирь-то!" - писал он А.С.Посникову.
И тут надо сказать вот ещё что: Глеб Иванович был человек честный. И в очерках написал то, что действительно видел. А видел он следующее:"За Екатеринбургом ... начинается наша, знакомая нам, россиянам, степь, поля, луга, а вместе с ними идут ... деревни, стада, крестьяне. Всё это прямо наше, российское, но в то же время есть во всём этом что-то и новое, чего сразу решительно не поймёшь и не сообразишь. Не говоря уже о просторе, о приволье, которыми веют на вас эти поля, луга и стада, не говоря о достатке, который виден в этих просторных постройках сёл и деревень, где нет ни одной соломенной крыши, - чувствуется, что есть тут, во всём видимом, ещё что-то неведомое для нас. Оно тоже почему-то веселит, поднимает в душе что-то радостное, и загорается ожидание чего-то необычного.
- Нет барского дома!- вдруг озаряет мысль... Нет барского дома, но есть крестьянин, живущий на таком просторе, расплодивший там огромные стада, настроивший такие огромные, просторные деревни, есть человек, проживший на своём веку без малейшей прикосновенности к барскому дому: когда мы, обыватели Европейской России, видели такого крестьянина?
"
Вот так сибирская действительность опрокинула все умственные построения писателя, произведениями которого тогда зачитывалась "умственная" Россия.
Я не буду пересказывать содержание всего, что увидел Глеб Успенский на пути от Тюмени пароходом до Томска, как и томских впечатлений. С настоящей Сибирью писатель столкнулся на обратном пути, когда отправился на лошадях из Томска в Тюмень через Омск. Кто-то из философов, не помню кто, когда-то сказал, что окружающий мир мы познаём через свои ощущения. Если это правило верно, то писатель Глеб Иванович Успенский, по-моему, познал Сибирь не через разговоры, не через наблюдения, а через те ощущения, которые он испытал, пересекая Западно-Сибирскую равнину с востока на запад:
"Обратный путь на лошадях, от Томска до Тюмени (через Омск), казалось бы, должен был дать проезжающему массу всякого рода разнообразнейших впечатлений... Но при бешеной быстроте сибирской езды не успеешь и "подумать" о том или другом, как уже кругом всё другое и всё новое... Дороги же чисто сибирские, от Томска до Омска, через всю Барабинскую степь, нисколько не похожи на наши: содержатся превосходно, "как скатерть"; после каждого дождя, тотчас, как только засохнут сделанные проезжими по мокрой земле кочки, вся дорога ровняется при помощи особенных катушек и вновь делается "как скатерть".
Привыкший к "расейским" езде, Глеб Иванович вынужден был признать, что "совсем не то подлинная сибирская тройка и сибирская езда... На станции не выводят уже заезженных клячонок из конюшни, а сначала идут ловить лошадей в поле. Одно это роняет в непривычное к сибирским ощущениям сердце проезжающего зерно какого-то тревожного ощущения. Пока ловят, времени много для разговора, но самое это слово ловят и значительный промежуток времени, употребляемый на это дело, смущают вас и ослабляют интерес к разговору. "Гонят!" - говорит какой-нибудь из домочадцев, разговаривающий с вами, и тотчас прекращает разговор, чтобы бежать помочь хозяину, который, наконец, поймал и гонит. Помогают все, кто есть в это время на дворе и даже на улице. Надо махать руками, гаркнуть, даже заорать, чтобы дикие лошади всунулись в ворота и вбежали беспорядочною толпою. С беспокойством видите вы, что лошади эти не заезженные клячи, а своевольные, несмыслённые существа, едва ли даже знающие свои лошадиные обязанности. Посмотрите, что нужно делать, чтобы надеть узду на такую несмыслённую тварь: добрая хозяйка насыпала овса в какое-то лукошко и, ласковым голосом подманивая ни о чём не догодывающуюся, наивную, растрёпанную, только что валявшуюся на сене лошадку, осторожно подходит к ней с лукошком, всячески стараясь сосредоточить всё её внимание на овсе. А в это же время хозяин, как будто бы и не обращающий на лошадь никакого внимания, осторожно подвигается к этому же дикому, но наивному созданию с уздой, держа её, однакож, за своею спиной. С величайшей осторожностью хозяин и хозяйка выполняют свои специальные обязанности и после долгих стараний наконец-таки успевают сделать как-то так, что, когда лошадь прикоснётся к овсу и сделает попытку пошевелить губами, в рот ей попадёт не овёс, а железная узда, и тогда только наивная тварь очувствуется, рванётся, но тотчас же опомнится и пойдёт в оглобли.
Таким образом, всё, что делается на ваших глазах, прежде чем вы поедете, не сулит вам ничего хорошего. Но уж совсем нехорошо начинаешь чувствовать себя, когда, наконец, всё готово и когда хозяин скажет:
- Пожалуйте, господит, садиться!
Сам он, однакож, не садится, он даже вожжей в руки не берёт, а только укладывает их осторожными движениями рук на козлах таким образом, чтобы за них можно было ловчее схватиться, и всё время тихонько произносит:"Тпр... тпр..."
- Нет, уж садись сначала ты!- говорит проезжающий, у которого начинает что-то холодеть в груди.
- Да я вскочу-с! Не беспокойтесь! Духом вхмахну на козлы!
Этих успокоительных уверений вполне достаточно для того, чтобы проезжий окончательно упал духом и возопил:
- Нет! Ни за что! Садись ты, я сяду потом!
- Да не извольте беспокоиться! Духом вспорхну!
- Ни за что на свете!
- Н-ну! Михайло, затворяй ворота! Ты, дедушка, держи коренную-то, держи крепче, навались на неё!
Ворота заперты, лошадей держат, но когда осторожно усаживающийся ямщик всё-таки старается всячески не дать лошадям заметить, что он берёт вожжи, проезжего нисколько уже не радует и то, что, по его настоянию, ямщик уже сидит на козлах. Напротив, страх окончательно овладевает всем его существом, и если же, наконец, он и садится в повозку, так единственно потому, что невозможно этого не делать, точно также как преступнику нельзя не класть голову под топор гильотины.
Наконец голова под топором, и проезжающий в повозке.
- Отворяй! Пущай!
Что же это такое происходит?
По плану деревни, расстояние от того постоялого двора, где запрягли тройку, до местной церкви определяется с версту; от церкви до поскотника (караульщика у ворот для окружающей селение изгороди) будет версты две, а от поскотника до торной дороги, окопанной канавами, ещё верста. После слова "пущай!" все эти расстояния исчезают; испуганный глаз проезжего едва ощущает облик отворяемых старых ворот, и, кажется, одновременно и тут же, где мелькнули ворота, мелькает и храм и поскотник, и вот чистое поле, всё вместе и всё как во сне! Не знаешь, кто тут сошёл с ума и пришёл в неистовство, ямщик ли рехнулся, очумел и в беспамятстве не видит, что и он, и проезжие, и лошади должны разбиться вдребезги, или эти лошади взбесились и дошли до такого исступления, что с ними не справится никакая сила, и что ямщик в ужасе опустил руки и обомлел.
Чем всё это кончится?
Не раньше как на пятнадцатой версте проезжающий, наконец, узнаёт, что такое с ним случилось: оказывается, что ни ямщик, ни лошади не впадали в исступлённое состояние, не бесновались, а делали своё дело так, как следует его делать по сибирскому обычаю, - просто ехали "на сибирский манер". На пятнадцатой версте сразу остановит своих бешеных коней, слезет с козел, походит около повозки, покурит, поговорит. Но неопытный проезжающий, хотя и имеет случай сознать себя не погибшим, но ещё решительно не в состоянии прийти в себя и получить хотя бы малейший интерес к "окружающей действительности"...
Большинство сибирских ямщиков "мчит" проезжего, так сказать, по привычке, по установленному для сибирской езды обычаю: то "дует" сломя голову, то передохнёт, а потом опять дует. Да и тройка также приучена понимать, как ей поступать; ямщиком такой дресированной тройки может быть десятилетний мальчик, и даже просто калека без ноги, лишь бы мог сидеть на козлах".

Мне кажется, что именно благодаря особенностям сибирской езды, Успенский понял, что такое Сибирь. Нет смысла рассказывать дальше. Только отмечу, что очерки представляют собой такую двухслойную структуру. Первый слой - это личные впечатления писателя, из которых ясно, что он неожиданно открыл для себя другую страну, с другим населением, совсем не похожую на привычную Россию. Но спонсорам поездки был нужен заказанный компромат. Вот он и есть второй слой очерков. В нём нет ничего от автора Успенского. Он просто собрал из местных сибирских газет публикации на тему неурядиц с переселенцами и добросовестно поместил их в свои очерки, не забывая каждый раз указать, из какой газеты и за какое число взят тот или иной материал.
Вот эта двойственность, зримо наблюдаемая в очерках о поездке по Западной Сибири, неожиданно проявилась в Глебе Успенском ровно через год после поездки. С осени 1889 года у него начинается нервное расстройство, которое переходит в сумасшествие (прогрессивный паралич). Осенью 1892 года Успенский был помещён в Колмовскую больницу для душевнобольных в Новгороде, где и провёл последние годы своей жизни. Согласно сообщению Д.С.Мирского, "болезнь его приняла форму распада личности. Он чувствовал, что разделился на двух людей, из которых один носит его имя Глеб, а другой отчество — Иванович. Глеб был воплощением всего доброго, Иванович — всего, что было в Успенском плохого". Умер Успенский от паралича сердца в 1902 году. Похоронен был в Петербурге на Волковом кладбище. Для самых любознательных могу прибавить интересную подробность: дочь Успенского Вера была женой эсера и террориста Бориса Савинкова с 1899 по 1908 год.

P.S. Указанные очерки Глеба Успенского в полном объёме можно прочесть в 8-ом томе его собрания сочинений в девяти томах издательства Художественной литературы, 1957 год. .
Tags: Глеб Успенский, Западная Сибирь
Subscribe

  • Вокруг моей пасеки: Нелётная погода

    Я, наверное, не открою большой тайны, если по секрету сообщу, что апрель-то заканчивается. А эта фотография сделана в километре от моей пасеки…

  • Вокруг моей пасеки: Настал день старта

    4 апреля. Утро. Настал долгожданный день старта. Точнее, отъезда в деревню. Позавчера ещё было холодно, лишь подтаивала замёрзшая слякоть на…

  • Про тайну целебного мёда

    Проходя по близлежащему рынку, частенько останавливаюсь поговорить с Сергеем, торгующим самым разнообразным мёдом. Пока обсуждаем новости из мира…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 2 comments